[Подольск] Лелишна из третьего подъезда - текст


Ей десять лет. Всего десять лет!
Но за свою небольшую жизнь она ухитрилась сделать людям столько неприятностей, сколько другому не сделать и за двести лет.
Можно сказать, что она только тем и занималась, что злилась.
И со злости творила всякого рода безобразия.
Ростом она маленькая; худенькая, вёрткая.
Пулей вылетит из подъезда.
Стукнет кого нибудь по затылку.
И обратно – пулей в подъезд, домой!
А дома её встречают одна мама, один папа и две бабушки. Они до того обожают свою ненаглядненькую Сусанночку, что считают её самым замечательным ребёнком на всём земном шаре! Они и не подозревают, какие она творит злодеяния $CUT$
– Умираю… помогите…
Папа вскочил.
Мама вскочила, сбросила с головы холодный компресс, крикнула бабушкам:
– Она умирает!
Конечно, она и не собиралась умирать. И все знали, что она наверняка не умрёт. Не с чего!
Но ещё лучше все знали, что если её не послушаться, она такое вытворит, что… лучше послуша
Дело в том, что, едва родившись, Сусанна начала болеть, и это у неё здорово получалось. Болела она, можно сказать, не переставая и по настоящему. Вот тогда смерть действительно грозила ей несколько раз. За пять лет девочка перенесла одиннадцать болезней. И, конечно, её родители и их родители (то есть бабушки) боялись дышать на Сусанну. Стоило ей лишь пальчиком пошевелить, как четыре человека бросались к ней и, отталкивая друг друга, спрашивали:
– Что тебе, деточка?
– Что тебе, солнышко?
– Что тебе, кисанька?
– Что тебе, ягодка?
И деточка, солнышко, кисанька, ягодка требовала от родителей и бабушек чего только хотела!
И они её требования выполняли.
И винить их в этом нельзя. К больному человеку, слабому, а тем более к ребёнку, надо было быть очень внимательным.
Но никто не заметил, что Сусанна, став абсолютно здоровой, продолжала вести себя как больная.
Она привыкла, что каждое её слово ловят, что каждое её желание исполняется.
А отвыкнуть не могла.
И не хотела.
ться. не бабушки внучку, а дочь воспитывала родителей, а внучка – бабушек.
И раз эта повесть связана с цирком, то вместо слова «воспитывала» следует говорить:
дрессировала.
Алле, оп! Дорогие родители, шагом марш исполнять желания любимого ребёнка! Бабушки, то же самое! Да пошевеливайтесь!
И чтобы доказать вам, что Сусанна была неплохой дрессировщицей, расскажу о её основном номере.
Номер этот она проделывала редко, не чаще двух раз в год.
В чём он заключался?
Надо было довести мамуленьку, папуленьку и бабуленек до такого состояния, чтобы ни… (Сломалась пишущая машинка. Не выдержала. тск чила буква. П пр бую прд л жать без неё. Нет, пл х п лучается. Беру карандаш.)
Надо было довести мамуленьку, папуленьку и бабуленек до такого состояния, чтобы они были готовы выполнить ЛЮБОЕ желание ребёнка. (Карандаш сломался. Беру следующий.)
Для этого Сусанна несколько раз подряд повторяла:
– Умираю… помогите…
И тогда её спрашивали:
– Что сделать, чтобы ты не умирала?
Наступала тишина.
Тишина наступала.
И в тишине звучал слабый голос:
– Пой…те…
И что бы вы думали?
Папа говорил:
– Это возмутительно! – И уходил на кухню.
Мама восклицала:
– За что нам такое наказание? – И шла за ним следом.
Бабушки брали в руки носовые платки, вытирали друг другу слезы и начинали:
Эй, моряк, ты слишком долго плавал,
Я тебя успела позабыть!
Мне теперь морской по нраву дьявол.
Его хочу любить!
В глазах злой девчонки появлялся злой блеск.
– Громче! – сипела она. – Веселее!
И бабушки, утерев друг другу слезы платками, продолжали, притопывая:
Нам бы, вам бы, нам бы, нам бы
Всем на дно!
Там бы, там бы, там бы, там бы
Пить вино.
И пили валерьяновые капли.
А Сусанна закрывала глаза и звала;
– Моя милая мамочка…
– Что, детка? – ещё из кухни испуганным голосом спрашивала мама и бежала на зов любимого ребёнка.
– Мне плохо, мамочка.
– Что тебе нужно, миленькая моя?
– Не знаю.
– Ну, скажи, золотце. Я всё для тебя сделаю.
– Не знаю.
– Ну, вспомни, золотце…
– Не знаю.
– Помяукай! – шёпотом подсказывали бабушки. – Помяукай!
– Мяу… – неуверенно начинала мама. – Нет, не могу!
– Как мне плохо… – сипела Сусанна, сквозь опущенные веки внимательно следя за мамой.
– Мяукай! – сквозь зубы приказывали бабушки.
– Мяу… – неуверенно начинала мама, и губы алой девчонки вытягивались в улыбочку. – Мяу! Мяу! – уже громче продолжала несчастная мама.
– А он пусть лает, – бабушки кивали на дверь в кухню, где спрятался папа.
Мама открывала дверь в кухню и грозным шёпотом произносила:
– Ребёнку, нашему ребёнку плохо, а ты ничего не хочешь сделать. Тебе трудно немного полаять?
– Но ведь это непедагогично, – шептал папа.
– А если ребёнок умрёт, это будет, по твоему, педагогично? Лай! Мяу, мяу, деточка! Лай!
– Гав… гав… – покраснев от стыда и непедагогичности, тихо отвечал пала. – Гав… гав…
– Громче! Она не слышит!
– Гав! Гав! Гав!
– Мяу, мяу! Деточка, ты слышишь?
А деточка смеялась, крича радостно и хрипло:
– Ещё! Ещё! А где курочки? Где курочки?
– Здесь мы! – отвечали бабушки и начинали: – Куд куда! Куд куда!
– Мяу! Мяу!
– Гав! Гав!
(От злости я сломал уже несколько карандашей. Когда книгу будут печатать, попрошу, чтобы эти места напечатали разными шрифтами. Как карандаш сломается, так тут и сменят шрифт.)
– Ещё! Ещё! – приказывала Сусанна, хлопая в ладоши. – Теперь ты будешь собакой, он – кошкой, а вы – поросятами!
Наступала тишина.
Тишина наступала.
Взрослые смотрели друг на друга, словно спрашивая: «Неужели перенесём и это?»
И отвечали друг другу: «Не знаю».
Сусанна закрывала глаза и – хлоп на спину.
Первым не выдерживал папа, он кричал:
– Мяу! Мяу!
– Гав! Гав! – отвечала мама, а бабушки, обливаясь слезами и разливая валерьяновые капли, хрюкали.
И все смотрели на единственного, необыкновенного, любимого, с музыкальными способностями ребёнка и ждали, что будет.
А он – выпороть бы его хоть один раз! – лежал не двигаясь, всем своим видом говоря:
«И не стыдно вам? Не можете рассмешить больную! Разве так надо смешить? Докажите мне, что любите меня!»
– Ей опять плохо, – в страхе шептала мама и начинала: – Мяу! Гав! Гав! Мяу!
– Хрюмяу… – отзывался папа. – Хрюгав. Куд хрю! Мяукуд!
А бабушки, совсем растерявшись, запевали:
Эй, моряк, ты слишком долго хрюкал,
Я тебя успела куд куда!
– Спасибо, – заливаясь смехом, говорила наконец Сусанна. – Мне стало значительно легче. Дайте мне теперь поесть чего нибудь вкусненького, сладенького сладенького!
И не спорьте: необыкновенный ребёнок!